Что менять, а что хранить: ответ на призыв к христианству нового типа

Каждое поколение церкви слышит призыв стать христианами нового типа. Марк Девер, разбирая одноимённую книгу Брайана Макларена, признаётся, что брался за неё как осторожный союзник, а закончил как дружелюбный критик, найдя её менее полезной, чем надеялся, и более опасной, чем ожидал. Его рецензия ценна не только как оценка одной книги, но и как образец того, как пастору отвечать на моду богословских перемен.

Книга написана в форме вымышленного диалога. Усталый пастор средних лет, измученный внешними испытаниями и внутренними вопросами, встречает школьного учителя, бывшего пастора, который становится его проводником в мир постмодерна. Художественная форма сама по себе законна: притчи Христа и путешествие Пилигрима показывают, что вымысел способен вывести на свет неудобную правду. Но, замечает Девер, искусство не только открывает, но и скрывает. Книга написана, чтобы изменить ум читателя, и аргумент нередко прячется в риторике.

Нужны ли перемены? Безусловно. Без покаяния, то есть перемены ума и жизни, у нас нет спасения, а церкви Реформации исповедуют необходимость постоянно преобразовываться по Слову Божьему. Однако Девер напоминает, что сама Реформация была консервативной революцией: она стремилась не к новому видению, а к восстановлению утраченного. Лютер двигался не просто недовольством положением дел, а положительной уверенностью, найденной в Писании: мы оправданы только благодатью, только через веру, только во Христе. Эта уверенность разрушила старые системы и восстановила ещё более древние, новозаветные.

Поэтому главный вопрос в том, что именно менять, а что хранить. Девер соглашается, что Макларен видит реальные болезни: отсутствие преображённой жизни у многих верующих, жёсткость и злость фундаменталистов, поверхностную евангелизацию с давлением, поток решений и искажённый подсчёт обращений, частное и индивидуалистическое благочестие. Справедливы и его заботы о несправедливости и о щедрости в эпоху достатка. Всё это хорошие, хотя и не новые вопросы.

Но причины, по мнению рецензента, указаны неверно. Анализ строится на стереотипах. Беда не в том, что люди твёрдо держатся основ, а в том, каковы эти основы: ложные убеждения губительны именно потому, что ложны. История искажается, когда всё старое приравнивается к устаревшему. Неужели халкидонская христология, никейское учение о Троице и понимание искупления — лишь продукты эпохи модерна? Ирония в том, что книга, обличающая аккуратные категории, сама делит всё на плохое старое и хорошее новое.

Девер отмечает и ещё одну подмену: книга разделяет то, что должно быть вместе, и соединяет то, что должно быть разделено. Почему нужно выбирать между спасением от ада и добрым соседством, между прощением грехов и праведной жизнью? И напротив, назвать различие между либеральным и евангельским христианством несущественным значит лишить себя опоры для подлинной самокритики. Самое последовательное различие из возможных — есть ли у нас достоверное слово от Творца. Видимая беспристрастность в духе у обеих сторон есть правда слишком легко рождает доктринальное равнодушие в и без того богословски истощённой церкви.

Есть в книге и верные призывы. Призыв к самоисследованию библейский: испытывайте самих себя, в вере ли вы (2 Кор 13:5). Желание читать Библию с вниманием к контексту тоже здраво. Но, отвечает Девер, сама Библия должна судить все наши традиции, рассуждения и толкования опыта. Образ паутины, которым герой книги заменяет здание на фундаменте, проигрывает библейскому образу: церковь утверждена на основании апостолов и пророков, имея Самого Иисуса Христа краеугольным камнем (Еф 2:20).

Тревожит рецензента и то, что весть о примирении всего творения начинает смещать с центра Крест и проповедь Евангелия. Акцент на следствиях благой вести затуманивает саму благую весть. Ад рассматривается прежде всего с точки зрения переживаний осуждённых, а не как откровение Божьей святости, а богословие подаётся как история человеческих поисков Бога, а не Божьего самооткровения. Такое смещение может казаться мягче, но обедняет и Бога, и человека.

Наконец, Девер удивляется почти полному отсутствию местной церкви. В конце книги герой мечтает о пожизненной учебной общине, подобной монашескому ордену, в которую вступают навсегда. Рецензент видит здесь смесь прозрения и слепоты: проблема замечена верно, но лекарство, данное Богом, не замечено вовсе. Семинарии действительно не создают пасторов; под Божьим водительством их создают церкви. Ответ на частное, индивидуалистическое христианство лежит прежде всего в завете, которым верующие связывают себя друг с другом перед Богом, чтобы любить и служить.

Тон рецензии при этом остаётся братским. Девер признаёт добрые намерения автора, его пастырский опыт и заботу о многих людях, и закончит мыслью, что Церковь Христова переживёт и плохие книги, и плохие рецензии. В этом урок для нас: можно твёрдо возражать по существу, не приписывая оппоненту злого умысла, и при этом не делать вид, будто разногласие неважно, если речь идёт о Писании, Кресте и Евангелии.

Наш контекст

В русскоязычной среде волна нового христианства часто приходит через переводы популярных западных авторов, молодёжные конференции и блоги. Молодые служители, уставшие от законничества и закрытости части наших общин, с радостью слышат, что можно быть христианином по-новому. Их усталость понятна и нередко справедлива, но лекарство, предлагающее отказаться от ясности вероучения ради разговора, ведёт к ещё большей растерянности.

Пресвитерам стоит отвечать на это не запретами, а терпеливым объяснением. Нужно показывать, что исторические исповедания — не узда модерна, а плод библейской верности многих поколений, и что настоящее обновление всегда шло через возвращение к Слову, а не через отказ от него. Там, где старейшины сами честно признают слабости своих общин и исправляют их по Писанию, молодёжи меньше нужда искать перемен на стороне.